День 9.
Могу сказать, что в этот день ничего сильно особенного не было. И ничто сегодня не могло уже покрыть тех чувств, которые я вчера испытал.
Но кое-что я, все-таки, расскажу вам.
Когда я вошел в комнату, в ней находились Саша и Денис. Они не работали, и Денис что-то с чувством объяснял Саше, а тот, очевидно, был в недоумении. Первые слова, которые я услышал и понял, были Сашины:
- Это не мое дело. Я думаю, ты должен разобраться в себе. Кроме того, как говорится, «А судьи кто?» Уж, конечно, не я.
С этими словами Саша повернулся и, увидев меня, подошел пожать мою руку.
В тот день больше никто не пришел на работу. Поручений мне не было, поэтому я сидел, скучал и вспоминал веселый и частый смех Марины, который полюбил сразу и до сих пор его люблю.

 

День 10.
Снова лил этот дождь. Даже не лил, а как-то капал, противно, медленно, занудно.
И мне было грустно. Грустно и противно, не знаю сам почему. Это ощущение врезалось мне в память и до сих пор я помню его.
Вот диалог, который я записал в этот день в предварительных и памятных записках, которые я начал вести, как только заподозрил что-то, а что - сам не понял.
Саша:
- Они все ушли.
Денис:
- Найдем новых, конечно.
Денис сказал свои слова скептично, как бы делая вид, что ему все равно, что он уверен в сказанном. Но даже я явно заметил его неуверенность и не сомневался (как обычно) в этой его эмоции.
Саша ответил с готовностью, поддерживая эту иллюзию:
- Да, да. Конечно, найдем. Это действительно так, действительно так.
И они стали работать, будто не замечая отсутствия других.
И я пошел под дождь, торопясь разнести оставшиеся у меня на столе диски.

 

День 11.
Да, они не нашлись, а другие не вернулись.
Мне сказали не приходить, и я выспался в тот день. Но Марина не давала мне покоя, и жалость к ней все возрастала. Мне хотелось ее видеть. Я решил идти в офис - должно быть они собирают свои вещи.
Примерно в три часа дня я был на месте. Но в офисе никого не было, хотя дверь была открыта. Я вошел. Подождал немного. Осмотрел эту светлую комнату, вспомнил так запомнившийся мне смех, и он ожил в моей памяти без труда и очень объемно.
Не знаю, сколько я слушал оживший вдруг во мне смех, но он затих, и я вернулся неохотно в реальность.
Сразу же мое внимание привлекла небольшая синяя книга в кожаном переплете на бывшем рабочем месте «ах да, Ксении» - так подумал я тогда.
Я взял ее из любопытства, открыл и страшно обрадовался, поняв, что это. Это был дневник Ксении. «Что может писать женщина в своем дневнике?» - подумал я.
И, пробежав глазами несколько первых попавшихся строк, я взял его, положил в сумку и торопливо вышел из комнаты, забыв все мои намерения.
Дома я открыл его снова, прочитал и много думал.
Он изменил меня и определил мое странное хобби на последние несколько лет.
Я привожу его весь, без изменений. Читайте, и вы, надеюсь, поймете меня.

 

 

 

дд.гг.мм
У Достоевского в «Идиоте» есть место, где рассказ. об особенных и обычных людях. Обычные люди бывают глупыми и умными. Умные хотят быть особенными, но у них пост. сомнение в этом и в конце – иногда разочарование. А глупые – уверены в своей талантливости, хотя не обладают талантом. Вот я и сомневаюсь: кто я?. Кто? Я думала, что если у меня возникают мысли, сомнения, то это уже говорит о моей необыкновенности. А м.б., я просто умная обыкновенность?
- А, какая разница? Разве нужно думать об этом? Нужно это знать. Надо просто идти к своим целям. Боюсь, что жизнь покажет!

 

дд.мм.гг
Только необыкновенные люди способны на любовь, на настоящую, судя по классике, ну хотя бы «Идиот». Обычная женщина Варя вышла замуж не по любви, а из расчета, и только главные герои мучаются и радуются из любви.
Значит, действительно, способных любить очень мало!

 

дд.мм.гг
«Идиот» похож на Иисуса.

 

дд.мм.гг.
Талант! Что такое талант? Талант – это выдающиеся качества человека, врожденные  качества, особые природные данные. Сложно понять, талантлив ты или нет.
Однажды я соврала. Я сказала:
«Я вас всех люблю и всегда буду помнить, а чтобы вы меня помнили, я приготовила вам сюрприз».
Сюрпризом этим была картина. Господи, какая это была картина! Это гениальная картина, она гениальна. Но я не рисовала ее! Не я! Я, так сказать, искренне врала, ВРАЛА.
И это ложь изменила все направление моей жизни. Страшно смешно? Правда?
Картина нарисована моей мамой. Картина эта нарисована двумя цветами, но выглядит, как минимум, на четыре. Почему? Я, мы открыли новую технологию рисования. Получилось просто, просто… У меня нет слов. Глаз нельзя было оторвать, такой притягивающей была эта картина. Тогда я еще не знала, как мне будет больно.
Я вышла на улицу. Моросил дождь. Я прислонилась к холодной, но сухой стене и смотрела в небо, расслабляя глаза.
Ко мне подошел Виктор Александрович. Постоял, а потом осторожно спросил:
- Хорошая картина. Я порадовался.
(очень плохо помню разговор)
Я усмехнулась (почему меня всегда мучает эта усмешка?) Мне было очень неудобно, ему мне бы не хотелось врать, таких, как он редко встретишь.
- Куда ты собираешься идти, где хочешь учиться?
- Я вообще не хочу учиться.
- Своеобразная позиция, но зато понятная, - он чуть-чуть наклонил вперед голову, как бы выражая учтивое отношение ко мне.
Я снова усмехнулась той же гадливой усмешкой и старалась не смотреть ему в глаза.
- А куда поступать собираешься?
- Не знаю…
- Что? Правда, что ли?…
- Нет… (заторопилась, нервничаю) в экономический.
- Да? Действительно туда хочешь?…
(Я поняла, к чему он ведет, и мне стало больно, почти невыносимо больно оттого, что говорит он сейчас не со мной по сути, а с той, кем была нарисована эта злополучная картина.)
- А ты не хочешь пойти в Репинское училище?
- Меня туда не возьмут…
- Почему? А если принести туда картину?
- Кому я там нужна?
Помолчал. Наверняка, фраза была сказана слишком резко. Я вся напряглась, ожидая следующего вопроса.
- Ты не хотела бы стать художником?
- А они никому не нужны. Деньги не заработаешь.
- Что-что?
- Ну, вот, что будет, если я закончу это училище, куда я дальше?
Он опять помолчал, может быть, его неск. поразила моя забота о деньгах.
- Понимаешь, экономистов много…
- А художники никому не нужны.
- Они всем нужны.
- Кому?
- Людям.
Я снова усмехнулась. Мне стало больно, и боль начала нарастать и нарастать. В тот момент я не понимала почему.
- Ну, если ты хочешь зарывать талант в землю, это твой талант, тебе решать…
В голосе его почувствовалась и прозвучала обида, и тут новая волна боли охватила меня.
- Да какой там талант…
- Ну, если бы я так умел делать кистью такое на листе бумаги… Я бы обязательно развивал бы его…
- Да там нет ничего сложного, это же масло, я Вас уверяю, Вы так можете сами, - это была не моя фраза, я просто повторила ее за ней.
- Ты очень неуверенна в себе, и это тебе мешает. Когда есть талант, нельзя его закапывать.
Я ничего не ответила и усмехнулась. А он замолчал и, постояв с минуту, ушел.
И этот его уход был больнее всего.
А я-то мечтала, что он заинтересуется моей личностью!
Но он не проник и в 1/10 ее часть, потому что натолкнулся на ложь.
Как могут люди делать выводы, не имея при себе данных, входящих данных? Не зная, что это не моя работа, он не мог не удивиться и огорчиться тем, что я отталкиваю его участие, совет, которым др. пользуются с радостью и уважением.
Ему было больно, верней мне было больно и казалось, что эта боль передалась ему, и он не знал ее причины, а, может быть, он просто не заметил, м.б. вообще подумал, что я – обыкновенная пустышка.
А после я думала: «Поздно, Виктор Александрович! Она уже испортила себе жизнь, выйдя замуж, родив детей и строя коммунизм! Вам нужно было сказать это ей, ей, ей, ск., что у нее есть талант!!! Но поздно, поздно, у нее нет времени учиться…»
Но мысли о себе мучили меня еще больше: «Мы с Вами не договорили. Вы не знаете, почему я не хочу учиться, Вы не знаете, что талант уничтожают как раз учителя, но не все, но большинство, что талант должны растить люди, оберегающие его, понимающие истину и ценность таланта. Учить лишь технике, не подавая примеров, не давая наставлений, зная человека, кот. носит в себе это хрупкое и практически единственное чудо.
Виктор Александрович, если к вам попадут эти страницы, знайте, знайте, что мне было важно Ваше мнение всегда, и Ваши слова, боль и ложь переменили мою жизнь; хотя, Вы всегда казались мне наивнее меня самой».

 

дд.мм.гг
Жизнь как наркотик: иногда ломает сильно.

 

дд.мм.гг
Надеть оболочку можно, но стоит найтись человеку более чувствительному к тебе (неизвестно по какой причине) - открывается интерес к личности, а затем и любовь.

 

дд.мм.гг
Если думать, что будет хорошо, то будет плохо. Я боюсь.

 

дд.мм.гг
Получается, что жить не стоит. Так как, если бороться с судьбой  ; толку нет. Если не бороться - нужно есть дерьмо.
Поэтому нужно умирать.
Мне не везет.

 

дд.мм.гг
Чем дальше живешь, тем быстрее жизнь идет, она ускоряется.
Талант - это состояние души. Вопрос в том, куда оно выльется: в рисунок, литературу, др.
Мне сегодня так показалось.

 

дд.мм.гг
Нет лучшей защиты перед людьми, чем обнажить свои страхи, это потрясет их.

 

дд.мм.гг.
Вопрос: Что значит сдаться? Это значит: вести свободно, чувствовать себя свободно, не стесняться и не подлизываться ни к кому. И тогда уважать себя безмерно. Возможно даже, люди будут уважать тебя, говорить о тебе как о твердом человеке. Но тогда, в этом чрезвычайно благородном образе жизни, не придется ли плюнуть на деньги, на комфорт, на возможность искусства? Есть другой путь: заработать деньги и плюнуть всем им в лицо, прошагать по их спинам и оттолкнуть тех, кто не нравится. Только бы не привыкнуть к этой жизни!!!
Но мне было больно. Больно от цинизма и неуважения. Из-за этой боли я порвала, сдалась, но м.б. не стоило?
Но я слаба, не могу выдержать эту грязную связь, даже ради денег и комфорта.

 

дд.мм.гг
Все, что теперь пишут о прошлых жизнях - все это дрянь: о мутных глазах, о нескольких жизнях, как определить, в какой раз ты пришел на Землю; никому эти секреты не известны на Земле и нечего ломать над этим голову.
И Бога в людском понимании не существует. Есть то, о чем не знают люди, о чем никогда не узнают люди, так что не ломай над этим голову, а просто поступай, как знаешь. Не знаешь, кого благодарить - благодари себя!
Вот тебе девиз на жизнь, на новую жизнь, на продолжение старой, в которой ты выбрала исправить ошибки любви и снова вскарабкаться на вершину. Ах, да, вот он, девиз, один из секретов жизни на Земле: «Верь в свою правду».

 

дд.мм.гг
Это было бы чрезвычайно досадно, если бы все, что есть в нас, было лишь предметом нашего воспитания. У нас нет в нас ничего собственного, все привито. В это так неприятно, должно быть, верить. И как больно находить привитые черты у себя, особенно те, которые ты считал своими собственными, своей личностью.

 

дд.мм.гг
В этом мире нельзя разговаривать. Я веду воображ. разговоры с людьми, а наяву это счит. глупым или, м.б., я просто чувствую себя глупой по к-л причинам. Или вопросы, на кот. я отвечаю в воображении, у них просто не возникают.
В любом случае, я чувствую, что этот мир – лицемерный.

 

дд.мм.гг
Люди становятся актерами, чтобы испытать настоящие эмоции, оставаясь при этом живыми, нетронутыми, как бы со страховкой.

 

дд.мм.гг.
Я стала старше, мудрее, несчастнее… Жизнь коротка, желания невыполнимы. Ты молод, и ты хочешь отдохнуть, ты стар – ты не хочешь отдыхать. Парадокс, док-вающий ад. Богатые и бедные страдают одинаково, умные, глупые. И минуты счастья так редки и незаметны, как полет ночной бабочки в темноте.
Моя теория - любовь к Нему - я еще верю в нее, и это последнее, что удерж. меня от смерти, кроме еще чего-то, чего-то, чего-то, я не могу понять, да и еще физ. страх перед ней.
Как больно внутри, как будто поток уносит тебя, а ты держишься изо всех сил, чтобы не кануть в бездну.
Как плохо, что люди одиноки, невыраз. одиноки, как в аду, а жизнь ведь ад, быть может, это наказание, а может просто испытание, а может, есть все-таки мир, где обитают гномы, эльфы, хоббиты,  где добро и зло начертаны ясно, где не рвут и не душат.
Мне хочется, и сколько ни упирайся, стены этой тюрьмы на 100, быть может на 60-20 и меньше лет, ставшей моим домом…
Но зачем? и как мне жить с этим вопросом?

 

дд.мм.гг
Тесно… Так тесно…
В клетке, клетке…
Жизнь бесчудесная, бесплодная, ненужная из-за своей бесчудесности. Как все это больно ощущать. Все изучено, человек все знает, все проанализировал, объяснил, испоганил одним словом.
Не даром, не даром, всеобщее увлечение Толкиным, а еще ведь есть «Гарри Поттер», все чудесное входит в моду, значит скоро конец, конец всему.
Если бы меня спросили: хочешь ты жить или нет? Разве ответила бы я «Да», разве сказала бы это? В том-то и дело, что нет, нет, не хочу.
Иногда я хочу умереть, но не хочу, потому что инстинкт-то мешает. Как в клетке и на замке собственного желания. Это жестоко и смешно, как издевательство.
Где отыскать чудо? Как вырваться? Как боль унять? Это очень, очень больно, так больно, что приходится все чаще и чаще открывать эти страницы.

 

дд.мм.гг
Философы – лентяи с точки зрения современного человека. Но, скорее всего, они просто не знали, не знали…
Писатель – тот же философ, только мысли ему приходится выражать загадками, намеками, и в этом есть почему-то обаяние искусства, и это обаяние ни один ученый не сможет объяснить инстинктом, психологией. Это просто потому, что этот самый дуреха-ученый никогда не чувствовал это обаяние (это обаяние отличается от обаяния науки,  в нем есть надежда на истину).
Картина – тоже искусство, поэтому она – тоже загадка.
А у актеров – другое обаяние, тут обаяние личности, загадка личности, парадокс личности. В роли всегда есть что-то от самого актера…

 

дд.мм.гг
И сжать руку в кулак и поднять голову, и посмотреть вверх – и не сломаться!
Никогда, и любить, и не потерять, и забыть, и знать, и верить, и не обманывать себя! И помнить! – главное.
Прости меня! И я тебя прощаю! Найди меня! и я буду стараться. Мы горы свернем вместе – ты же знаешь! Свернем?

 

дд.мм.гг
Кто-то тянет меня. Постоянная в молчании тоска. Кто? Тот, кого я знаю, или тот, кого мне предстоит узнать, но я знала. Кто?

 

дд.мм.гг
Только две вещи на чувственном уровне дают смысл жизни: талант и любовь.
Может быть, мы живем, чтобы испытать любовь, и это чувство – первая ступень истины? Что принадлежит мне? Борьба, где же борьба?
В нашем мире война – парадокс (зла нет).

 

дд.мм.гг.
Чацкий протестовал против мира (общества), он требовал свободы, политической.
Я протестую против жизни, потому что сама жизнь – это клетка с инстинктом вместо замка
И ничего не изменилось – свободы от общества нет, лицемерие по-прежнему правит, только теперь надо не только «прислуживаться», а подстилаться (во всех смыслах).
В этом Чацкий сегодня. Ему теперь не надо, потому что мир – это люди, ничего не меняется, а люди бессильны.
Нет иных человеч. законов, кроме библейских, они единственные не сковывают, не отнимают свободу.
«Молчалины» до сих пор «блаженствуют на свете».
Все равно, человек не м.б. полностью свободен во всех сферах, этому обязательно что-нибудь препятствует, и это что-нибудь и есть жизнь.
Но максимум свободы – вот моя цель!

 

дд.мм.гг
Дружба оберегается неверием в ее существование. Отрицанием. Отношением с презрением. Накидной боязнью потери «Мы с тобой разойдемся» - я говорю это ей спокойно.

 

дд.мм.гг
Относитесь ко мне, как вы относитесь к великим людям, и вы не найдете ни одной ошибки в моей работе – одно лишь новаторство.

 

дд.мм.гг
Мне так больно. Больно от собств. ничтожества, от ничтожества всего человечества, самого человека, больно оттого,  что все эти страдания, смех, счастье, любовь никому не нужно, что это всего лишь гормоны
Так смешно.
Больно от всего, что было со мной, с другими, со всеми. Что будет с нами?
Больно оттого, что страшно.

 

 

Но в том-то и дело, что это все патетика, объяснение необъяснимой истины.
О нет, она не ужасна. Ее просто нет, наверное, наверное…
Но что нам без нее делать? Умирать, умирать, всем умирать, все, конец, конец.
Где мне взять твердую веру? В любви. Черт.
Я хочу попросить…
Я все знаю, тебя любит, любит он, всегда, жди, покой наступит…
«Мы отдохнем».

 

 

 

После того, как она приняла подлость от него, они стали ближе. И этот черный, смеющийся, неуловимый, прозрачный все реже и реже стал являться к ней, перестал следовать за ней попятам, не давая ей спать, улыбаться, работать.
Наконец, он вовсе исчез, эта странная тень, этот плод ее фантазии, этот признак глубоко поразившей ее болезни.
Ксения решила взять отпуск. У нее были некоторые сбережения, и она собиралась все же жить, но жить одиноко, упиваться своим одиночеством. Жить там, где холодно, чтобы глушить боль и тоску этим холодом, чтобы убить этим холодом все, что в душе было задето этим спокойным, сильным, как будто ею давно забытым, кем-то знакомым, но забытым давно. Больше всего Георгия в Ксении поражала ее мудрость, ее чувство истины, опыт в определении справедливости и то, что в отношении к ней у Георгия была замешана боль и вина.
Впрочем, эти вещи, удивлявшие (но вполне объяснимые), и чувства были у них взаимны.
Боль и вина были необъяснимы. Как необъяснимо было и то, что жили они почти в одном доме, два года работали вместе, а после увольнения встречались на улице каждый день, не сговариваясь, и ни он, ни она не вели размеренный образ жизни, а оба отдыхали и делали, что хотели…
Но одиночеству Ксении и Георгия не суждено было сбыться. Они ведь встречались каждый день. Георгий и Ксения чувствовали что-то роковое.
Ладно, не буду тянуть, они любили друг друга. Тем самым редко встречающимся чувством, настоящим, реальнее и истиннее, чем сама Земля и мир, и общество. Да, что и говорить, это был тот самый союз равных.
Сначала они оба почувствовали это, но боялись, поэтому любовь отзывалась болью, но этому пришел конец. Перед тем, как я продолжу, представьте себе месяцы, долгие месяцы боли, настоящей, истинной боли, сладкой боли, мучительной боли.
Встречаться каждый день мимоходом, говорить «Привет!», обмениваться ничего не значащими фразами, а взглядами и чувствами, полными значения. И боль, приходящая по непонятной причине, одновременно у обоих. Прекрасно, правда ведь?
Это было прекрасно.
Но это кончилось.      
Георгий, имея в то время больше силы и больше твердости, в один из дней, встретив Ксению, взял ее за руку, отвел к себе домой, усадил в кресло и сказал:
- Я тебя люблю.
А она, конечно, заплакала, закрыв лицо руками, и почему-то сказала:
- Прости.
А потом:
- Я люблю тебя.
И начались долгие месяцы покоя, тихого, усыпляющего покоя духа и яркого просветления ума, хорошей работы мозга.
Мне кажется это скучным, я не понимаю этого.
Ксения говорит тихо, нежно улыбаясь, чувствуя, должно быть, животное тепло Георгия, прижавшись к нему:
- Однажды, я ехала в трамвае, черноволосый молодой мужчина, похоже, обратил на меня внимание и что-то сосредоточенно чиркал на бумаге. Потом подошел ко мне и отдал листок. Он вышел на следующей. Я не запомнила его лица. Но там, на листе, был мой портрет. Я удивилась. Это был ты?
Георгий, также спокойно и нежно улыбаясь, ответил:
- Да, я.
- Зачем?
- Чтобы ты удивилась. Потому что ты – прекрасна.
- Я так ничтожна… мы так ничтожны…
- Ты величественна осознанием своей ничтожности.
Мне странно это понимание. Ведь они не говорили, почти не говорили. Они стали способны читать в душе, читать эмоции, чувства, мысли. Кто дал им право? Экая несправедливость, это моя прерогатива.
Они говорили только то, что особенно приятно было их слуху и другим людям, но могли и вовсе не говорить.
Любовь – ужасная несправедливость.
Они отдохнули, сбережения их кончились, они начали работать. Ах, тут все дело в этом просветлении ума, в этом единении.
Их двойная сила и сила их истинной любви позволила им завоевать этот непокорный, полный неожиданностей рынок творчества. Их фирма процветала. Можно, наверное, не говорить, что люди, работавшие под их началом, были связаны мудростью и максимально возможной в этом аду справедливостью Георгия и Ксении.
Поверьте мне, они вскоре смогли бы все: узнать, сделать, наконец, познать. Но всегда есть НО, и за это – слава мне, мне, мне.
Чем больше людей наматывалось на эту пару, тем сильнее становились, прежде всего, те, кто намотались, а вслед за ними и оба наши истинных влюбленных.
Они поженились недавно. Обменялись этими двумя смешными золотыми кольцами, в знак верности и вечной любви - так ведь, кажется? Абсолютно пустой обычай, и они это знали, но все же что-то старое, человеческое, к чему они испытывали нежность, дружбу, что-то торжественное было в этом обряде, и они совершили его.
В этом человеческом была их слабость, в этой нескрываемой дружбе.

«Спокойствие, спокойствие – где ты теперь?» - Ксения все время и всем повторяла это после краха, после краха и падения.
В общем, наступило, наконец, и сделанное мною НО:
Георгий умер.
Сказка не состоялась.
Ну, рассказывать, как это было, не буду, одна фраза все вам даст почувствовать: это было совершенно случайно.
А, кстати, я здесь вспомню о Максиме, он был там и видел все, он даже (бедный малыш!) преодолел свой страх перед превосходящей Ксенией и пытался ей помочь в горе, но, но, но… Вы понимаете: что он мог? Бедный, слабый, неплохой. Что он мог?
Помню, я смеюсь на месте смерти, смеюсь в лицо Ксении, чтобы вонзить последнюю иглу в ее сердце, чтобы влить последнюю каплю яда в ее душу, и тут же стоит этот юнец, заливается слезами, бросается к Ксении, заслоняет ее… И вот что странно: видит меня. А дальше опять смешно: лишается чувств. Вы представляете? Да, в общем-то, это представить довольно легко.
Сейчас ему 25, и он, наконец, вынужден закончить свою слежку и признать свое бессилие.
Вот, что написал бедняжка в своей тетради в синем кожаном переплете (ведь досталась ему, и он,  конечно, присвоил ее):
«Сегодня Ксения покончила с собой. Она хотела повеситься. В кармане ее брюк обнаружили короткую записку: «Бойтесь!» Но она не повесилась - не успела. Поднимаясь по лестнице в их квартиру, она совершенно случайно оступилась, неудачно упала и… в общем, нашли ее внизу, у лестницы, она была мертва. Это ужасно».
А мне смешно.

 

Конец.

2001 г.